?

Log in

No account? Create an account
читать меня френдлента календарь обо мне в прошлое в прошлое в будущее в будущее
Продолжение. Почему музыканты почти всегда играют с закрытыми… - настоящая жаба
wasilisa
wasilisa
Продолжение.
Почему музыканты почти всегда играют с закрытыми глазами, особенно если импровизируют? Она не знала, и даже никогда не замечала этого. Веки опускаются сами собой, когда ты погружаешься в этот волшебный мир звуков. Нет, на самом деле есть такие виртуозы, которые даже могут смотреть в глаза слушателей, но при этом самим слушателям всё же лучше закрыть глаза и представлять себе какие-нибудь фантасмагории. Потому что взгляд музыканта может им не понравиться. Такой взгляд называют еще остекленевшим. Зрачок сужается до крошечной точки, а радужка становится яркой-яркой, словно подсвеченной изнутри. Вообще в таких глазах нет взгляда наружу – он направлен внутрь, в воспоминания, в мечты, в грёзы, в сладкие детские сны, в надежды на будущее счастье, в желания порадовать весь окружающий мир той музыкой, что порождает эти видения.

Вишня… Огромное поле, и спелая рожь позвякивает от слабого ветерка… Какой Сэллинджер?. Тут тебе ни обрывов, ни оврагов, даже Гончарову с Островским не размахнуться, куда уж Сэллинджеру. Нет, вдалеке виднеется кромка леса, тенистого и прохладного, с белками, ёлками и родниками. Ах, чудо-дерево, с твоих высот видны красоты! «И тропинка, и лесок, в поле каждый колосок…»
Девушка извлекла флейту из футляра и стала ее так разглядывать, словно хотела убедиться, что все дырочки на месте. Потом привычным жестом прижала свисток к грифу поплотнее, и поднесла инструмент к обветренным обкусанным губам. Глубокий, печальный вздох и… закашляла, прижимая флейту к груди. Больше всего на свете ей захотелось сейчас лежать под каким-нибудь кустом в лесу или оказаться в деревне, на берегу речки, где на лугу пасутся рыжие коровы. Гомон и гвалт большого города, с его автомобильными гудками, визгом тормозов, грохотом и скрипом трамваев, топотом и бормотанием толпы, криками цыган и удивленных туристов, все эти жуткие звуки захотелось сменить на журчание воды и шепот травы. И чтобы обязательно были клевер, земляника и бабочки. Ну, можно и без земляники, но чтобы грустные коровы помахивали хвостами и прядали ушами в такт мелодии. А здесь туристы ходят строем. Вот, очередная группа оторвалась таки от стенда с матрешками и с одобрительными возгласами, под жизнерадостное «good luck» продавщицы, двинулась к футболкам и облезлым меховым шапкам. Наверное, каждый уважающий себя турист должен уехать из Москвы домой с выводком матрешек и в меховой шапке. Интересно, а как эти продавцы втюхивают шапки жителям Австралии, ЮАР или Аргентины? Или там тоже бывает холодно? Там ведь Антарктида недалеко…
От Антарктиды повеяло холодом, и девушка поёжилась. Нет, до зимы далеко, а пока еще лето, можно добраться и до какой-нибудь деревни, и до коров с молоком, и до бодрых бабуль, которые пекут воздушные шаньги, и до речки, и до ароматного сеновала. Нужно только немножко денег – купить лейкопластыря, сигарет нормальных пару пачек, поужинать нормально в городе, и чтобы еще осталось на кофе в придорожных забегаловках. Ведь не все водители бывают настолько добрыми, чтобы еще и кофе угощать. И не со всяким задушевная беседа складывается за чашечкой кофе. Многие ведь просто не могут понять, в их консервированных мозгах не укладывается фраза «я уезжаю в деревню, чтобы стать ближе к земле». Они, странные, не понимают, почему человек без денег хочет путешествовать. Разве это нормально, когда у тебя всего две недели отпуска, отпускные в кошельке, и ты только начинаешь размышлять, куда податься? Нет. Если хочется ехать куда-то – значит, ехать надо. Ведь если рядом есть вода и хочется пить, довольно глупо говорить себе: «Нет, я сначала доделаю всё, что нужно, а потом буду пить, хоть весь зальюсь». Если у тебя под ногами такая огромная и красивая земля, то зачем ждать, пока вырастет твое персональное дерево на поле чудес? Бабуля накормит и даром, если ей помочь, например, грядки прополоть, собрать яблоки или сливы под деревьями в саду и отнести их в свинарник (а по дороге можно этими же яблоками и похрумкать), подправить калитку, вытряхнуть коврики, завести часы, вымыть окна, прочитать ветхое письмо…
Значит, нужно заработать себе на кофе, чтобы добраться до парного молока.

Она снова пристально посмотрела на флейту, потом закрыла глаза и тихонько заиграла. Мутный от пыли горячий воздух Арбата ловил звуки и разносил их по головам прохожих. В этом базарном шуме мелодия была еле различима, но всё же слышна. Прохожие даже реагировали на музыку, многие из них, глуповато улыбаясь, проходили мимо, кто-то раздраженно скалился. Случалось, что человек просто автоматически, завидев сидящего на асфальте попрошайку, лез в карман и бросал в шляпу горстку мелочи. Бывало, девчонка сидела где-нибудь в парке или на бульваре и играла просто так – для уток в пруду, для утренних бегунов и велосипедистов, для юных мам с колясками. И даже тогда находились сердобольные, которые подходили и несколько удивленно озирались в поисках ёмкости для милостыни. Теперь же перед девушкой в томительном ожидании лежала всеми пятнами кверху потрепанная малиновая шляпа.
Мужик был самый обыкновенный, не худой и не толстый, в меру уродливый. С самой обычной мужиковой стрижкой, в ботинках, которые и зимой, и летом одинаково тоскуют по щетке, в скучной совковой рубашке, и в самых обычных, неприметных штанах без названия. Мужик этот встал прямо напротив девчонки с флейтой и задумчиво наморщил лоб. Если бы она открыла сейчас глаза, она бы удивилась. Человек слушал ее музыку, и она ему даже нравилась! А кроме того, он силился вспомнить, что это за мелодия, такая знакомая и родная. Она вливается в сознание, будто жила там с самого рождения, но это не колыбельная, совсем не мамина песня. Почему же так хочется сейчас подойти к маме, и прижаться к ней всей спиной, и чтобы мамины руки на плечах, и пальцы приглаживают непослушный вихор на макушке? Эта песня, это же настоящая песня из детства! Откуда этой шмакодявке знать такую песню? А какую песню? Нет, ну точно я эту песню знаю, я пел ее… В школе пел, хором пел, в детском саду, наверное, тоже пел. Только почему-то эта песня странная. Она хорошая, добрая, но раздражает. Будто нашкодил сорок лет назад, и до сих пор не извинился. И дело даже не в девчонке, и не в этой дудочке. А что, как раз на дудочке эту песню и играть. Или всё-таки должны быть ещё звонкие мальчишечьи голоса? Ведь у песни какие-то слова должны быть.
Мужик щурился, напрягая извилины, потирал лоб, потом чесал в затылке, затем снова тер лоб. На какое-то время он прикрыл рукой глаза и покачивался, приподнимая от земли то носки, то пятки. Он томно открыл глаза, и взгляд его упал на девичьи пальцы. Пальцы были обычные, ничем не примечательные, бледные, с розовыми ногтями. Эти пальцы шевелились, и подушечками попеременно закрывали разные дырки в дудочке. Зрелище завораживало не меньше, чем сама мелодия. Пальцы интересно двигались, сгибались и разгибались, и это было так же, как балет по телевизору – ничего не понятно, но красиво, грациозно. Или как молодой березняк колышется от ветра… Березняк… Снова это неприятное ощущение. Что же за музыка такая, одновременно и нравится, и бесит? Надо же, будто меня за какую-то мелкую пакость, да березовой веткой, да так сильно ухайдокали, что больно до сих пор… Воспоминание о взбучке резко выразилось на его лице – уголки губ опустились, брови, чуть тронутые сединой, сложились в домики, и он весь как-то резко поник. Тяжело вздохнув, мужик сунул руки в карманы брюк, пошарил там, позвенел ключами, потом вынул правую руку и похлопал себя по нагрудному карману рубашки. Пальцы уже скользнули внутрь, нашарили уголок десятирублевой купюры, коих в кармане было немного, и даже потянули бумажку наружу. Торговка с матрешками смотрела на мужика жалостливо, по-бабьи.
– Слышь, мужик, не давай ей денег! Ты за бутылкой шел? Вот и иди себе, а ей туристы накидают.
Мужик, разумеется, шел за бутылкой, и даже за двумя бутылками. Поллитровку себе, и соседка попросила взять ей «Запеканку», которой что-то давно не было видно, а тут появилась, и такая же вкусная, как раньше, в советские времена. Эх, бабы, любят всякую сладенькую дрянь. «Запеканка», «Спотыкач»… Пили бы хоть «Рябину на коньяке», та покрепче будет, скорее заберет, дольше обниматься… И тут в голове у мужика прояснилось. Он вспомнил слова, каждый куплет этой простой детской песенки, вспомнил, как тщательно мама гладила рубашку перед концертами, и этот жесткий крахмальный воротничок, и как здорово было смотреть выступления хора по телевизору и, тыча пальцем в экран, показывать, в каком ряду стоял сам. По его лицу словно прошелся ураган – раскрылись и стали похожи на грязные блюдца глаза, брови растопорщились и выгнулись коромыслами до середины складчатого лба, мужик выпятил челюсть, а потом резко вжал голову в плечи, сощурился, нахмурился и в ужасе шарахнулся прочь от сумасшедшей музыкантши. Он шел, не замечая ничего вокруг, и только бормотал: «Вот дура-то, дура какая, ненормальная просто. Просто дура. Дура! Такую песню, дура, играет. Дура, и песня дурацкая. И жизнь дурацкая. Эх, водочки сейчас выпью, и ничего… Вот ведь дура!» А в голове продолжала крутиться заезженная пластинка: «Под счастливою звездою мы живем в краю родном…»
Продавщица матрешек все так же жалостливо смотрела вслед мужику. Флейта умолкла. Девушка задумчиво посмотрела вокруг, положила инструмент в пустую шляпу, достала из рюкзачка сигареты, коробок спичек, и спокойно закурила. Продолжение следует...

Tags: ,

оставь след